Это произошло незадолго до моего восьмого дня рождения. С рождения близнецов прошло чуть больше трёх лет, уже скоро должен был состояться большой праздник, ведь меня нужно было представить обществу Империума. За это время мама сильно изменилась: она всё чаще стала теряться в особняке, путала наши имена или даже называла нас незнакомыми, но самое главное — она стала больше спать, иногда даже целыми днями. Никто не понимал, что с ней происходит.

В один из дней я наконец-то смог нормально поговорить и провести время с мамой. Это был мой последний день с ней. Мы гуляли в саду, с которого только-только сошёл снег. 

— Мне снятся совершенно удивительные сны... Там я снова молода и счастлива. Счастлива даже больше, чем здесь. Там боги дали мне четырёх прекрасных детей: одну девочку и трёх мальчиков. Марсилий, как думаешь, как мы назвали их?

— Не знаю. Как, мама? — едва сдерживая слёзы ответил я.

— Я не помню. Поэтому и спросила, вдруг ты знаешь? Почему-то каждый раз, как я пытаюсь вспомнить, их имена ускользают от меня.

— Мама, а что ты видишь в тех снах?

— Великую процветающую империю, которая находится под присмотром наших любящих четырнадцати богов. Там нет ни войн, ни голода. Все счастливы, — мама присела и взяла с холодной и мокрой земли один из первых пробившихся цветов. — Такой красивый. Тот, кто обустроил этот сад, должен был очень любить его.

Она не помнит. Она уже совсем ничего не помнит. Ну почему... Уже не в силах сдерживать слёзы, я расплакался. 

— Марсилий, что такое? — мама села и вытерла мое лицо, но... по ее глазам я понял: она видит не меня, а кого-то другого. — Ну, не плачь... Всё ведь хорошо, посмотри какая красота вокруг. Скоро этот сад расцветёт и станет ещё прекрасней.

— Нет... Я не хочу тебя потерять...

— Что за глупости, — мама улыбнулась, — ты меня никогда не потеряешь. Обещаю, я всегда буду с тобой, Марсилий.

Мы погуляли ещё немного, пока она не устала и не ушла спать. Но на следующий день она не проснулась. И на день после него. И через три дня. И даже через неделю. Тогда папа рано утром оделся и куда-то уехал, вернувшись только под вечер. А вместе с ним к нам пришёл и какой-то старичок в белой одежде. Встречать их вышли все, кто был в доме на тот момент.

— Прошу, знакомьтесь, это... — начал папа, пока его не прервала Цицилия.

— Епископ На́рлан!.. — от одного вида этого деда её начало трясти.

— И я рад тебя видеть, бывший дьякон Цицилия Миро́за. К твоему сведению, теперь я архиепископ и не забыл твоего предательства и бегства, — спокойным и, на удивление, ясным и чистым голосом сказал он.

— Г-господин Эрнест, что этот человек тут делает?

— Замолчи, Цицилия, — грозным безэмоциональным голосом ответил папа. — Архиепископ, делайте свою работу.

— Да-да, показывайте больную.

Процессией мы перешли в комнату, где спала мама. Там стало тесно от количества человек внутри. Все столпились около священника и кровати.

— Молю, Сулейман, Владыка познания, Умнейший, даруй своему жалкому слуге возможность узнать, что стало с этой женщиной, — после этих слов треугольник на руке старика засветился. — «Взор знающего».

Священник начал осматривать маму с ног до головы, даже открыл глаза и заглянул в них, после чего повернулся к нам. Протерев глаза пальцами, тот спросил:

— Дайте угадаю, она видела какие-то странные сны?

— Да, так и было, архиепископ. Мария часто говорила о своих снах то мне, то детям, — ответил папа всё тем же холодным голосом.

— Понятно. В Церкви уже были записи о таких состояниях. Изначально единичные, но в последние сто лет всё чаще. Мы называем это «потерей во времени». Душа человека по какой-то причине перемещается в прошлое, из-за чего он становится «потерявшимся».

— Это можно как-то вылечить?

— Прошу, дослушайте. «Потерявшиеся» могут вернуться и вылечиться сами, но только если отринут прошлое и примут настоящее. Если же человек предпочёл прошлое или умер там, то он засыпает навсегда. Больше ничего нельзя сделать.

— И что вы предлагаете мне делать?

— Что делать? Не знаю. Можете надеяться на лучшее и молиться Невидимому господину, чтобы он направил душу вашей жены вновь в настоящее. А можете похоронить её так, как есть, никто вам и слова не скажет.

— Что? Похоронить?

— Да, похоронить. Всё равно у неё уже нет шансов вернуться назад. А теперь, я бы хотел у вас переночевать, какую комнату мне взять?

— Нет, уходите, — зло ответил папа.

— Я не ослышался? Эрнест Шейр, ты выгоняешь слугу Девяти ночью на улицу?

— Да, убирайтесь отсюда. В моём доме вам не рады.

— Да ты хоть понимаешь, что творишь? Одно моё слово...

— Я сказал: убирайся отсюда. Вильям, уведи его.

— Да, господин, — в привычной манере ответил дворецкий, после чего взял старика под локоть и пошел с ним к выходу.

Папа же сел на кровать к маме и взял ее за руку.

— Оставьте нас, все. Я хочу побыть наедине со своей женой.

Цицилия вывела всех из комнаты. Плачущих Каса и Винса куда-то забрала Аналина. Все слуги разошлись в разных направлениях. И я отправился к себе. Но только на небо взошла Нентис, дверь моей комнаты открылась, выпуская меня в едва освещённый коридор. 

Я отказывался верить, что ничего нельзя сделать! В библиотеке, в книгах точно должно что-то быть. Помимо голубого света Нентис в коридоре был ещё один. Жёлтой стрелой он исходил из приоткрытой двери в кабинет папы. По пути к библиотеке я заглянул внутрь. Там папа сидел, закрыв лицо руками, а вокруг лежала куча скомканных листов бумаги. Скользнул дальше, чтобы он меня не заметил, и через несколько метров передо мной появилась дверь библиотеки. Со скрипом, она открылась, впуская меня внутрь. Здесь в потолке были установлены какие-то камни, из-за которых и днём и ночью было светло.

Открыв толстый список, я начал бегать по нему глазами в поисках хоть чего-то, что могло бы указать на способ лечения мамы. Было две книги: «О духовных болезнях» и «Пособие по лечению неизлечимых». Достав их, положил на стол. Но этого было мало... Тут мне в голову пришла идея, хотя, скорее, это было воспоминание о скрытой секции.

Поднявшись на второй этаж, я по памяти нащупал нужную книгу. После нажатия кусок книжного шкафа отошёл от стены, открывая проход дальше.

Тут не было никаких светящихся камней, поэтому пришлось использовать масляную лампу. Надеюсь, меня тут не увидят. Надо бы, наверно, прикрыть шкаф...

Только сейчас я смог нормально осмотреть это место. Старые книжные полки стояли очень плотно друг к другу, оставляя пространство, в котором едва может поместиться человек. Некоторые книги лежали кучами на полу. Паутины не было, но повсюду лежал толстый слой пыли, а дышать очень тяжело, словно воздух сюда почти не попадал. Очень долго я рылся в кучах книг, но нашёл только пять, которые бы, может быть, мне подошли. С ними я и вышел, потушив лампу и закрыв за собой проход.

Семь книг — всё, что нашел. Остаток ночи я провёл за чтением первой из них. Но там были только описания разных болезней, которые связаны с деформацией или заражением души. Поняв, что больше не могу терпеть, вернулся в кровать. Весь следующий день я снова провёл за чтением. И следующий. И следующий. Каждый день, пока не доходил до последней страницы, я проводил за чтением этих книг. Но так ничего и не нашел. Вообще ничего, никакого упоминания, даже вскользь. Неужели, всё так, как сказал тот священник? Неужели, вообще ничего нельзя сделать? Не хочу в это верить...

Пока я пытался что-то найти, подошло время моего восьмого дня рождения. Он уже завтра. Сегодня утром папа сказал, что днём мы отправляемся в Империум. Перед отъездом я зашёл к маме. Почему? Почему всё так вышло? Мама, ты ведь обещала, что никогда меня не оставишь... 

Она ушла. Она предпочла прошлое настоящему. Она оставила меня. Она больше не вернётся. А я... Я ничего не могу с этим сделать. Я никак не могу вернуть её. Что теперь вообще будет? Что мне делать?

Я очень долго сидел у кровати мамы. Когда же настало время ехать, меня всего в слезах нашли там. Папа нашёл. И ничего не сказал. Он просто взял меня за руку и увёл в карету. Скоро состоится праздник. Все должны будут веселиться. Но мамы там не будет. Не будет её ни на этом, ни на каком другом. Потому что она «ушла», она «потерялась».